Сдергивает, вертит в руках, изучая. Явно соображая, что она слишком велика на меня, и что она в принципе — мужская. А я, какой бы нелепой не была ситуация, почему-то фиксирую: он ниже Сашки, и очень-очень сильно ниже Дубровского. Хотя, справедливости ради, я вообще не знаю никого, кто был бы не_ниже Славы.
На лице Резника появляется сначала — недоумение, потом — подозрение. И, наконец, — ярость. Новая, еще более страшная, чем минуту назад.
— Это что, блядь, такое?! — Его голос снова срывается на крик, но теперь в нем звучат другие нотки.
Ревность. Грубая, животная ревность. Он сжимает ткань в кулаке, как будто хочет раздавить. — Чья это, нахуй, тряпка?!
— Тебе. Лучше. Уйти. — повторяю по словам. Хотя в моменте хочу вырвать рубашку у него из рук и заново постирать. В самом ядреном пятновыводителе, который только можно купить за деньги.
— Отвечай, сука! Какой выблядок здесь ночевал?!
Я молчу. Смотрю на него пустыми глазами. Мне больше не больно. Мне просто… никак. Как будто все эмоции выключили тумблером.
— Я спрашиваю, кто это был?! — Резник почти рычит, наседает до тех пор, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. И вдруг на нем мелькает тень озарения. — А, блядь. Это тот твой малолетний трахальщик-механик?! Дубровский?! До сих пор приходит возвращать должок?! Весь офис, блядь, уже гудит, как ты под него легла! А я, как последний лох — цветы рестораны, заграница, блядь! А ты просто раздвигаешь ноги как последняя шлюха!
Его слова — как удары под дых. Грязные, мерзкие и несправедливые.
Но я даже не пытаюсь оправдываться. Зачем? Он все равно не поверит. Он уже все для себя решил.
— Ты мне не муж, — говорю тихо, но твердо. — Не твое сраное дело с кем я трахаюсь.
Каждое слово дается с трудом, как будто я продираюсь сквозь плотную вату. Понимаю, что он не то, что не поверит — даже не услышит. Но, видимо, мозгу нужно зафиксировать, что я хотя бы попыталась. Правда, я даже не знаю, во имя чего, если уже совершенно очевидно, что сказано достаточно, чтобы ставить на этом служебном романе большой и жирный крест.
— Да неужели?! — Он снова смеется, и этот смех полон яда и презрения. — Ну и кто ты после этого, Майя? Святая невинность? Расскажи мне, блядь, как ты, такая правильная и принципиальная, оказалась в одной постели с этим дырявым щенком?! Или он тебе тоже про «обязательства» втирал, пока трахал?!
Его несет. Окончательно и бесповоротно. Резник уже не слышит ни меня, ни себя. Только свое уязвленное мужское эго, обиду и злость.
