Завороженные

Оставив на стуле пояс с кинжалом, вышел в коридор, уже чувствуя себя превосходно.

Полковника он в такую рань беспокоить не решился — субординация-с… А вот к Маевскому, сразу ясно, можно зайти без всяких церемоний. Ведущая в его покои дверь распахнута настежь, оттуда доносятся мастерские переборы здешней гитары и баритон штабс-капитана:

Один солдат на свете жил,Красивый и отважный…Но он игрушкой детской был,Ведь был солдат бумажный…

Оттуда, хохоча и поддерживая друг друга, вывалились два придворных щеголя в безбожно заляпанных многочисленными винными пятнами роскошных нарядах, не заметив поручика, загорланили на два голоса что-то веселое, немузыкально, фальшиво, но с большим воодушевлением, двинулись прочь, выписывая по коридору немыслимые вензеля.

Гости Маевского только-только начинали расходиться — вот это по-нашему, по-гусарски…

Поручик вошел, не колеблясь. Деликатно обогнул пьяную парочку, самозабвенно целовавшуюся в углу так, что на душе стало игриво и завидно.

В другом углу прямо на полу, раскинув руки и задрав в потолок раскосмаченную бороду, могуче храпел еще один экземпляр мужского пола. В руке он крепко сжимал огромный бокал, налитый доверху рубиновым вином — каким-то чудом бокал смирнехонько стоял на полу, не опрокинувшись и не пролившись.

Решительно двинувшись на гитарные переборы, поручик оказался в гостиной.

Овальный стол, уставленный немыслимым количеством бутылок, в большинстве лишенных пробок, наглядно свидетельствовал, что здешняя душа русской широтой уступает мало. Штабс-капитан Маевский в расстегнутой рубахе выглядел разве что самую чуточку бледнее обычного и казался малость несвязным в движениях, но тем не менее на очень уж хмельного не походил. Он, покачивая головой, встряхивая смоляным чубом, задушевно терзал гитару:

Он переделать мир хотел,Чтоб был счастливым каждый…Но он на ниточке висел —Ведь был солдат бумажный…

Завидев поручика, он отложил тренькнувшую гитару и, ухмыляясь во весь рот, звучно воскликнул:"

"— Мой друг, как нам вас не хватало! Признаться, я вам завидую чистой, благородной завистью, то есть вполне достойным русского офицера чувством, не таящим в себе оскорбления.