Золото Югры

Сказавши так, Борис Годунов снова поклонился и стоял в малом поклоне, пока не услышал хихиканье государя.

За царем захихикали постельничьи. Царь поперхнулся и тут же захохотал в голос. Борис Годунов выпрямился и тоже захохотал. Захохотал и махнул постельничим. Один из них сбегал к одежному сундуку царя, принес тюбетейку.

Иван Васильевич тотчас возложил тюбетейку себе на лысину и глянул в венецианское стекло-зеркало. Там отразился высокий мужчина грозного вида. Пугающий вид порождала черная борода с проседью, росшая на сухом, желтом лице, да высокий, стоячий воротник, обшитый крупными жемчугами, особо выделяющими лицо.

Поскольку шубу царь запросил из чернобурых лисиц, она в мутном венецианском стекле не виднелась. Зато явственно выделялось не просто лицо, а лицо со всеми отметинами жизни. Персидский длинный нос государя, с горбинкой почти у глаз, полные русские губы да черные глаза в глубоких провалах глазниц нагоняли тревогу и даже страх. Портрет в зеркале не врал, а угрюмо передавал истину.

– Страшен, ох страшен, – проговорил сзади царя Бориска Годунов.

Весь грозный лик Ивана Васильевича портила только тюбетейка, украшенная россыпью простого бисера.

Иван Васильевич осерчал на ближника Годунова. Посмеяться он решил, посоветовав царю напялить тюбетейку? Грозный сорвал с головы тюбетейку, и тотчас в зеркале пропал весь ужас. Лысый старик при седой бороде – нелепое, слезливое, даже отталкивающее зрелище.

– Через малую корону тоже будет видна лысина, – сказал Годунов. – Не ратный же шелом тебе одевать, государь, идучи на словометанье? Поссевино будет в своей шапочке, которая в ихнем обряде существует всего лет двести, а ты, государь, будешь в тюбетейке, которую носили для знака перед Богом небесным еще твои родичи, сасанидские цари, два на тысячу лет назад…

С папской стороны в Грановитой палате расселись три служки Поссевино, да два обычных человека с принадлежностями к письму.

Царь Иван Васильевич строго оглядел свою сторону. Кроме Бориса Годунова в разговоре с папским нунцием Поссевино участвовал настоятель Успенского собора, главного царского алтарного храма, да с ним дьякон того же собора, самый толстый человек на Москве; потом боярин Стрешнев, военачальник Большого полка, что стоял перед Можайском; два черных монаха из Новодевичьего монастыря да Осип Непея.

Войдя и не обращая внимания на поклоны, Иван Васильевич тут же взопрел, хотя в Грановитой палате специально топили мало – старые печи сочились угаром.