Золотой воин

– Так где же он теперь, надеюсь, цел?

– Об этом мне ничего не ведомо, – грустно ответил Крафт и шмыгнул носом. – Его молоканы поймали, может, и сожрали уже, у них это быстро…

– За вами молоканы гонялись?

– Дык сначала стражники в Исфагане, должно, их рыбаки натравили, это которые нас поймать хотели, а получилось – мы их.

– Ну да, ты говорил.

– И вот только мы собрались воды купить да лепешек, а тут стража…

– Постой-постой, это на базарной площади, что ли?

– Так это же я вас ловил, дурья моя башка, я в Исфагане должность начальника стражи исполнял! Прибежали какие-то рожи, говорят, обворовали, унесли и все такое… А я, признаться, с сильного похмелья мучился.

– Я со склада сбежал, а Питер задержался. – Крафт снова всхлипнул.

– Ну, не будем о грустном, давай лучше выпьем за его здоровье.

Капитан налил полные кружки и поднял свою.

– Я его очень хорошо помню, он рогатчиком стоял. Ну а рогатчики, они и против кавалерии стоят, такие просто так не сдаются.

Третий день Питер уверенно направлял своего трофейного жеребца в сторону моря. В окрестностях Исфагана он намеревался выбраться на большую дорогу, одну из тех, что во множестве покрывали пространство приморских провинций, отличавшихся хорошими торговыми связями со всей империей. Продвигаться приходилось по непроезжим местам, поскольку в приморье еще продолжались бои, войска императора преследовали переселенцев и разрозненные силы туранов, армия которых разжирела на убийствах и грабежах и окончательно потеряла боеспособность.

В ответ на нарушение императором договоренностей о перемирии Хивва послала из-за реки Тивир новые армии, которые разрушили Исфаган и Ямс, но быстро отошли назад, а вместо себя оставили лишарей и убуйнов, подчищавших руины городов от остатков всего живого.

В одном из трактиров, наспех поставленном у придорожной кузницы, Питер слышал рассказы нескольких очевидцев, которым удалось пережить первые несколько ночей в Ямсе, а затем бежать при свете дня.

– Разными голосами живых выкликивают, то детьми бездомными прикинутся, то девицами-красавицами! Дескать, пусти в дом, не обижу, – рассказывал собравшимся в трактире бывший пекарь, и от вновь переживаемого ужаса у него тряслись руки.