Зултурган — трава степная

Церену грозит вечное батрачество. Я хотел увезти его к себе в школу, такой смышленый паренек, но он единственный кормилец в семье. Может, мы как-то сообща решим его судьбу?

Прежде чем ответить, Вадим оглянулся: Борис все еще плескался на середине озера.

— Я бы, пожалуй, мог уговорить Жидкова-старшего оказать помощь семье Нохашка. Пока я на хуторе, кое-что выделю из своего жалованья… А там и вообще забрали бы паренька.

— Не отпустит его из своего хотона Бергяс, — сказал Араши с досадой. — До больной матери и его сестренки старосте дела нет, а Церен — готовый работник… И свой бесплатный толмач, на случай… Нет, Бергяс не отпустит.

Вся степь стонет от нищеты, угнетения и невежества…

Молодые люди, порой перебивая друг друга, заговорили о бесправии бедняков на огромных пространствах богатой золотом, полями, пастбищами империи.

— То, что вы увидели за несколько дней в хотоне Бергяса, сможете увидеть в любом другом хотоне, — с горечью продолжил Араши. — Бергясово царство — капелька воды, вернее слеза вдовы Нохашка, в которой отражается горькая доля всех бедных калмыков.

Помощь нужна и отдельному человеку, и всему народу.

— И все же ждать недолго! Революция грядет! Начнется в больших городах, докатится и до калмыцких глубин! — со страстью заверил Вадим учителя.

— Сколько раз слышу об этом! — горестно воскликнул Араши. — Много в Казани слышал все о том же! А где она — эта революция? Пока дойдет до этих почерневших от горя кибиток, народ вымрет, задушат его Бергясы!

— Добрый мой друг, Араши! — утешал учителя Вадим.

 — Революцию никто ниоткуда не приведет на поводке. Если народ нуждается в переменах, он совершит эти перемены сам. Наше дело — готовить людей к протесту, растить заступников будущих перемен, воспитывать настоящих борцов…

Распрощались под вечер у озера — мальчик пригнал для учителя оседланного коня. Вадим долго смотрел вслед удалявшемуся Араши, пока тот не скрылся за подернутой маревом седой папахой кургана.

С отъездом учителя, а затем и джангарчи веселья в хотоне сразу поубавилось.

Переменился к русским гостям и Бергяс. На лице его заметно обозначилось напряжение прошедших дней, избыток выпитого и съеденного. Жадный ко всему в жизни, Бергяс был особенно несдержанным за столом. Теперь на нем сказывалось переедание: как обожравшийся пес, он выглядел вялым, тряслась отвисшая нижняя челюсть, мучила отрыжка… Бергяс хмурился, отворачивался от людей, казавшихся теперь излишне надоедливыми, искал любую возможность, чтобы уединиться, прилечь.