Зултурган — трава степная

В нем просыпался, давал себя знать барин, повелитель, владелец… Лучшее, на что он был способен — это швырнуть десятку, понадобится — сотню, лишь бы от него отстали, не мешали ему жить, как он хочет, пестовать в себе свое «я», понимать вещи такими, какими они сложились в его привычках. Странное дело, отмечал Вадим, дома Борис выставляется перед отцом неким прогрессистом, пугает миллионера потерей всех накоплений, да так пугает, будто своими руками готов поделить эту собственность между неимущими. Здесь, в иной обстановке, он выглядит скорее защитником собственности, сторонником бесправия низов, установленного такими же людьми, как его отец…

«Борис может однажды предать! — заключил вдруг Вадим.

 — И вообще это их гостеприимство на хуторе — дело вынужденное для меня, пока успокоится охранка, потеряет след».

Когда русские отъехали, Шорва и Лабсан подбежали к стоявшему в нерешительности Церену, выхватили из его рук обе бумажки, которые он держал так, словно деньги жгли ему руки.

Один взял в руки потертую трешку, другой хрустящую десятирублевку. По калмыцкой привычке они начали нюхать бумажки, рассматривать на свет: настоящие ли это деньги?

Из камышей показался Така. Тяжело переступая с ноги на ногу, сын Бергяса внимательно поглядел в сторону подпасков, но подойти ближе раздумал. Мальчишки, увидев Таку, тотчас вернули деньги Церену, всем своим видом показывая, что у них ничего особенного не случилось, сошлись просто так, по ребячьим заботам.

Така побрел сквозь камыши к хотону.

К обеду, когда пригнали телят на водопой, всему хотону было уже известно, что русские чуть не забросали Церена деньгами на прощанье, семье Нохашка привалило такое богатство… Особенно усердствовали в распространении слухов кумушки, падкие на любую новость. Иные не утерпели, пришли к джолуму Нохашка, чтобы и самим понюхать и посмотреть на свет подаренные на бедность пастушьей семье бумажки.

Где деньги, там — зависть… Уже начисто забыто о том, что лишь вчера справлялись скорбные и разорительные одновременно поминки по усопшему главе семьи, что больная вдова с двумя малолетними детьми осталась боса и нага в предзимье, а последний бычок и две ярочки пошли на угощение близких и дальних родственников, которые тут же забыли и о покойнике и о нуждах сирот.

Сейчас словоохотливые соседки охали от изумления, тут же вслух толкли языками, не скупясь на советы, как распорядиться даровым приношением.