— Как так? — от злости кровь шипит в венах, как кислота, весь контроль уже взорвался к такой-то матери. — Как так, Зоряна?
Тяжело дыша, смотрит на мои губы, и слезы на длиннющих ресницах блестят, а меня трясет от ее близости, от груди маленькой под полосками платья, от запаха ее запредельно вкусного. И от похоти бешеной, разрастающейся с каждым ее горячим вздохом и подрагиванием век. А потом вдруг кидается снова мне на шею и губы мои своими находит, язык мне в рот проталкивает и мои ладони к груди своей жмет.
— Трахни меня, Олег, слышишь? Трахни сейчас. Изголодалась по тебе. Чувствовать тебя хочу.
Б***ь. Сууууучка. Б***ь. Это ее ""трахни сейчас"", и меня рвет на части от адского возбуждения и от этого эгоистичного желания дать ей все. Именно эгоистично дать. Потому что это ментальный гребаный оргазм — видеть, как она извивается от наслаждения, как кончает для меня. Это похлеще своего собственного, это нескончаемая пытка и разрывающийся от боли член, лопающиеся от похоти яйца и картинки перед глазами, как трахаю ее остервенело во все ее отверстия.
Недели голода и неизвестности. Этот голос с придыханием. Ведьма проклятая, какая же она ведьма. За горло ее схватил, отстраняя от себя и дверь закрывая на ключ.
Содрал одну полоску ткани. Затем другую. Обнажая грудь, от вида которой член закаменел и заныл.
Резко сжимаю ее руки одной рукой, а второй обхватываю упругое полушарие груди, направляя сосок себе в рот и кусая с уже звериным рычанием. Лихорадочно подол наверх, трусики рывком к дьяволу и без раскачки двумя пальцами в нее, жадно глядя, как резко распахнулись глаза и задрожал подбородок, а рот открылся в крике, и я открываю свой, застывая вместе с ней с этой адской гримасой боли-наслаждения почувствовать горячие стенки лона пальцами, как сильно сжала изнутри.
Глубоким толчком в нее и, не целуя, сожрать стон. Проглотить так, чтоб видела, как открывается шире мой рот, и мое лицо искажается от дикой похоти. Смотри на меня, девочка. На моем лице каждая эмоция и жажда по тебе, за которую я тебя уже ненавижу.
— Трахнуть тебя, значит?
— Даааа, — прогибается как кошка, а меня одновременно и тошнит от понимания, что это очередная долбаная игра и меня выставят после этого за дверь, и в то же время я до боли ее хочу. До изнеможения. Убедиться, что держу ее в руках, что она существует, мать ее. Если это и есть любовь, то будь она проклята, потому что до встречи с этой дрянью я все же был уравновешенным человеком.
