Дочь моего врага. Цвет горечавки

Жрец разглядывал меня так пристально и с таким выражением, о котором я до сегодняшней ночи не смела и мечтать.

— Кто ты такая? — врастяжечку сказал он, открыто рассматривая и мои груди в вырезе блузки и упругую попу, обтянутую черными штанами. — Как смеешь беспокоить меня во время священного соития?

Надо же, какой кобель! Вроде двух девушек сейчас неоднократно поимел, но пялится на меня со все возрастающим аппетитом!"

"— То, с чем я пришла к тебе, жрец, важнее, — отвечаю я, в душе испугавшись собственной смелости.

 — Это не терпит отлагательств.

— Да неужели, цветик? Мои послушницы не смеют разговаривать со мной в таком тоне, — вкрадчиво говорит Джерт, делая по направлению ко мне несколько плавных шагов. — Твоя дерзость, чужачка, может сыграть с тобой злую шутку…

Больше всего он сейчас похож на тигра, затаившегося перед прыжком. Несчастная косуля и не подозревает, что хищник сейчас повалит ее наземь и вопьется в шею жемчужными клыками — острыми, как бритва.

Но мне надоело играть роль бедной забитой жертвы.

Он не узнал меня? Тем лучше! Время распахнутых наивных глаз и глупых доверчивых слов прошло. Мысль о том, чтобы подурачить великолепного жреца, поиграть с ним прежде, чем выложить о себе всю правду, будоражит мою кровь.

— Иметь стаю дрессированных болонок приятно, — усмехаюсь. — Но скучно.

Я — одна из них, одна из его болонок, которая долгие месяцы ждала, что хозяин ее приласкает, но в итоге он отдал глупую собачку в чужие руки.

Хорошие руки, но от этого его поступок не становится менее жестоким.

Джерт уже совершенно не обращает внимания на то, как в беседке арриксакский верховный жрец заставляет Серпоину вылизывать лоно измученной Эрлеа, в то время как сам он впивается брюнетке между ног. Все внимание Джерта сосредоточено на мне.

— Кто сказал тебе, чужачка, что мне скучно? — щурится жрец.

— Только равнодушный мужчина может трахать двух женщин с таким отсутствующим видом, — пожимаю плечами я.

Я сделала это! Сказала это бранное слово, которое слышала только из уст бунтарки Кириаки и даже не покраснела! Похоже, одна единственная ночь изменила не только мою внешность, но и что-то внутри меня.

— Женщины женщинам рознь, — он оказывается совсем близко, склоняясь к моей шее. — Одни созданы для того, чтобы о них вспоминали лишь для того, чтобы удовлетворить сиюминутную похоть. Другие — для того, чтобы навечно поселиться в сердце мужчины.