Фигура владыки утопала в глубоком мраке, но даже полуночной темноте Басманов видел, что очи владыки отверзнуты, точно в ожидании откровения.
Единственным огоньком была кроткая лампадка, смиренно горящая пред святыми образами.
Алел дрожащий огонёк, да подрагивал в чёрных очах Иоанна. Юноше становилось не по себе, когда он видел эти безжизненные глаза, и нынче – пуще прежнего. Собравшись с духом, Фёдор посмел закрыть глаза Иоанну.
Уже отчаявшись найти покой этой нощью, юный опричник поднялся с ложе, потирая свой затылок.
Рука паршиво ныла, стоило лишь малость двинуть плечом. Во рту ещё стоял вкус собственной крови, к коему Фёдор уж успел привыкнуть.
Поднявшись на ноги, Басманов оглянулся через плечо – заметил ли владыка то сквозь свой беспокойный сон."
"Тихо вздохнув, Фёдор обхватил себя руками.
Басманов обратил взор к лампадке.
Не ведомо было и самому опричнику, чем ведом он был, когда вставал на колени, и когда сложил руки свои в молитве. Долгое время рассудок его безмолвствовал. Никакая молитва не шла на ум.
«Отче…» воззвал Фёдор, и брови его хмуро свелись,
«Неужто не видишь Ты? Мало ли он пережил? Мало ли сродников и друзей схоронил? Даруй прощение, Отче, и сердце его исцели, израненное, измученное, страждущее и неспокойное. Яко Благ и Человеколюбец, аминь.»
…
Ещё заря не занялась на ясном небосводе, когда Генрих возвращался с охоты. Уж завидя кабак, немец вовсе не спешил поскорее скинуть поклажу свою. Заместо того он обернулся, заслышав знакомый голос и ржание Данки.
И впрямь слух не обманул Штадена – то нынче был друг его.
- Чего ж в рань такую? – вопрошал немец, и лицо его помрачнело, стоило Басманову подъехать ближе.
Рассечённая губа и синяк были больно уж приметны на белом лице Фёдора. Штаден хмуро свёл светлые брови, примечая, сколь скверно нынче и тело, и дух Фёдора.
Когда Басманов спешился, шаг его был шатким – он держался одной рукой за седло.
- Будь другом – не спрашивай, - слова Фёдора лишь большей хмурости навели.
Штаден внимательно поглядел на синяк – и впрямь было сложно упустить эдакое.
- Пойдём, Тео, - молвил Генрих, придерживая друга за плечо.
Со двора вышел Шура-цыган, и принял дичь от Штадена. Раскланявшись, черномазый что-то протараторил на своём наречьи, да поспешил прочь, на кухню.
Они переступили порог кабака. Фёдор рухнул почти сразу же, прислонившись спиной к стене. Его взор уставился куда-то вверх, покуда немец достал водки.
Басманов охотно выпил безо всякой закуси. Генрих не приставал с расспросами.
