Скопировать ее ни этот спецназовец, ни Северцев не могли просто не имели на это ни времени, ни технических возможностей, так что то, чем занимается сейчас лейтенант — обыкновенная блажь, удовлетворение праздного генеральского любопытства. Почему бы и не полюбопытствовать? Рахлин с того света тоже может посмотреть, полюбоваться — не пропали его труды даром, хоть кто-то почитает.
Это было немного непривычное ощущение — на месте опасного противника вдруг образовалась дыра, вакуум, абсолютно безопасное пустое пространство.
И еще одно пустое пространство было теперь там, где еще сегодня утром копошился, интриговал и что-то такое злоумышлял полковник Северцев. Вот тебе и конфликт отцов и детей… Васька-то каков — орел, да и только. Павлик, блин, Морозов.
На столе приглушенно заквакал телефон. Генерал поднял трубку.
— Товарищ генерал, — прошелестел референт, — вам звонят из города.
— Кто?
— Он не назвался…
— Так отключите его к едрене фене, майор! Вы что, сами не можете сообразить?
— Он говорит, что это насчет какой-то дискеты.
Говорит, вы знаете.
— Что за черт… Ладно, соедини. Генерал подумал, что это может звонить младший Северцев — легок на помине, — но голос в трубке оказался незнакомым.
— Здравствуй, генерал, — сказал голос. — Забродов тебя беспокоит. Мы с тобой виделись сегодня утром, на проселочной дороге…"
"Бывший инструктор учебного центра спецназа ГРУ, капитан запаса Илларион Забродов выбежал из подъезда и сразу взял ровный, размеренный темп, в котором был способен пробежать не один десяток километров.
После вчерашней оттепели ночью ударил мороз, и асфальт покрывала тонкая ледяная корка, прозрачная, как оконное стекло, но гораздо более скользкая. Дворники со своими наполненными песком ведрами здесь еще не проходили, и редкие пешеходы передвигались осторожно, шаркающей походкой престарелых инвалидов, то и дело оскальзываясь и с удивлением оглядываясь на чудака в камуфляже, который спокойно бежал по превратившемуся в сплошной каток асфальту, не обращая внимания на то, куда ставит ноги и чуть ли не посвистывая.
Илларион перебежал дорогу и свернул на аллею сквера. По обеим сторонам аллеи громоздились потемневшие от грязи, твердые, как камень, сцементированные собственным весом и ночным морозом сугробы, схоронившие под собой садовые скамейки с гнутыми спинками и разлапистыми чугунными ножками, выкрашенными в черный цвет. Деревья стояли голые и черные, мороз щипал за щеки, а изо рта валил пар, но в воздухе уже отчетливо пахло приближающейся весной.
