Куколка последней надежды

 — Сейчас я как раз работаю над одним средством.

— Еще месяц, — пожал плечами эрлиец.

— Мы говорим не о том, — снова вздохнула Екатерина Федоровна. Старуха перевела взгляд на поникшего Кабаридзе. — Реваз должен услышать наше мнение, а не споры на тему, насколько можно продлить угасание.

— Угасание? — Лицо профессора исказилось.

— Да, Реваз. — Было видно, что старухе больно произносить эти слова, но она старалась выдерживать суховатый тон. — Таково мое заключение. Любые методы, которые можно применить в данном случае, лишь продлят ей жизнь, но не спасут.

Слово было произнесено. Первое слово. Первое страшное слово. Оставались еще два наблюдателя, но, судя по их лицам, добавить им было нечего.

— Как давно ты с ней знаком? — спросила Екатерина Федоровна.

— Полгода. Чуть больше.

— Тебе не в чем себя винить, Реваз, — тихо добавила старуха. — Полгода… Ты сразу посадил ее на эрлийские препараты?

— Ты подарил ей эти полгода, Реваз. Максимум, что ты мог сделать. Ее болезнь прогрессирует слишком давно.

Можно было не продолжать, но Кабаридзе все равно перевел взгляд на Олесю. Он хотел своими ушами услышать мнение каждого. Он еще надеялся на чудо. Он еще цеплялся за соломинку, в расчете услышать слова надежды, но… Женщина покачала головой.

Теперь Кабаридзе смотрел на брата Ляпсуса. Смотрел спокойно, но его пальцы уже не выстукивали дробь по столешнице. Они дрожали. Эрлиец потер кончик носа и осторожно начал:

— Реваз, девушка действительно имеет все данные, чтобы стать великолепным Целителем.

— Согласилась бы, — обреченно выдохнул Кабаридзе.

— Да, — спокойно и ясно ответил брат Ляпсус. — Мне крайне жаль это говорить, но я вынужден согласиться с выводами Олеси и Екатерины Федоровны. Болезнь Маши на последней стадии. У нее поражен практически весь организм: кровь, кости, внутренние органы, спинной мозг.

— Безнадежно. — Эрлиец отвернулся. — Даже нашими методами мы не сможем вытащить девушку.

— Даже два года назад мы бы вряд ли согласились провести курс лечения. Честно говоря, меня удивляет, что она прожила так долго.

— Но я думал… хотя бы попытаться?

— Реваз, — угрюмо произнес Ляпсус, — моя семья занимается медициной больше ста тысяч лет.