Он теплый и живой, и я хочу почувствовать это прямо сейчас, как никогда в жизни. Больше, чем дышать.
Я обвожу пальцами его губы, и они вздрагивают от моего касания.
Моя рука, лаская и запоминая, скользит по его немного колючей щеке и линии челюсти, и Римман издает тихий стон, и его серые глаза темнеют и разгораются только ему присущим мрачным пламенем. Раньше оно пугало меня, приводило в ступор, но сейчас все по-другому.
Теперь знаю, что именно я его причина, и это зажигает меня в ответ.
Я приподнимаюсь и касаюсь рта Риммана губами, и мгновенно его тело рядом со мной становится похоже на горячую, гибкую сталь.
— Что ты делаешь, Ники? — почти грубо он отстраняет меня от себя, но я тянусь обратно и снова целую эти твердые губы.
Римман замирает и кажется даже перестает дышать. Его губы не отвечают мне, но я не отступаю, и касаюсь, и облизываю снова и снова.
Мужчина делает хриплый жадный вдох, будто задыхается и, наконец, отвечает мне. Рот Риммана в одну секунду становится требовательным и подавляющим.
Он не целует, но будто поглощает меня, и я благодарно прижимаюсь к нему со стоном.
Тяжелое тело придавливает меня к постели, распластывая. Колено Риммана почти грубо раздвигает мои бедра, и он со стоном опускается, дрожа и не прерывая наш поцелуй. И он уже на мне так близко, что нужно всего лишь одно движение, чтобы наш контакт стал полным.
И я знаю, что будет больно, но не боюсь.
Вдруг Римман резко отстраняется и с яростью смотрит на меня.
— Во что ты играешь со мной, жестокая принцесса? — хрипит он, захлебываясь дыханием.
— Это не игра, Рим, — я снова провожу пальцами по его лицу, и он на несколько секунд закрывает глаза, словно испытывая что-то безумно приятное, но затем открывает и снова гневно смотрит на меня.
— Ты хоть понимаешь, на что сейчас даешь мне разрешение?
— Да, Рим, понимаю. И хочу этого!
— Чего хочешь? Скажи это сама! — рявкает он, содрогаясь всем телом.
— Хочу тебя. Во мне. Хочу заниматься с тобой любовью, — выдыхаю я и целую его жесткий подбородок.
— Такие, как я, не занимаются любовью. Я просто буду тр*хать тебя, ты это понимаешь, Ники? — его голос звучит глухо, и он говорит медленно, словно с трудом вспоминает слова.
Его же глаза продолжают просто сжигать меня, изучая предельно тщательно в поисках сомнения или страха. Но это напрасно, потому что я его больше не боюсь.
— Я все понимаю. Но это ничего не меняет.
Римман стонет так, словно ему безумно больно, и по его телу пробегает жесткая судорога.
