Теперь внук действует в лучших традициях семьи. И пусть Элизабет не особо похожа на чокнутую, она написала то самое «Он любит тебя». Полнейший бред, жесткое издевательство. Вот и явный признак буйного помешательства.
— Молодец, — небрежно бросает Валленберг. — Ты своего добилась. На колени он пока не упал, зато обручальное кольцо вручил. Дожимай. Сейчас можно выбить из него все, что пожелаешь.
— Не все, — горько усмехаюсь.
— А чего ты хочешь?
Свободы. Хотя бы глоток.
Мой поводок ослаблен. Однако даже растерзанный в клочья разум четко осознает: это ненадолго.
Все станет как прежде. И хуже. Безнадежно. Необратимо. Неминуемо.
Я обречена истечь кровью в остро заточенных когтях.
Фон Вейганд не подтвердил мою догадку, но и не опроверг. Трудно сказать, что страшнее: добраться до правды или теряться в сомнениях. Зверь контролировал себя до последнего. Зверь сорвался. Какая разница? Итог не меняется. Приговор насмерть.
Я выбираю между двумя сторонами ада. Нет. Я не выбираю вовсе.
Знаю, пожалею.
Уже жалею.
Только промолчать не удается.
— Я хочу уйти, — признаюсь честно. — Хочу расстаться с ним навсегда.
— Ну, ты молода еще, — вкрадчиво замечает барон. — Куда тебе помирать?
Очередное подтверждение очевидного. Конечно, я могу уйти. Вперед ногами. На носилках. В морг.
— Я не выдержу, — роняю тихо.
Вроде и согласилась, приняла предложение, подняла кольцо и надела обратно по доброй воле, постаралась смириться, с честью принять неизбежное. Но нутро протестует, встает на дыбы, бунтует.
Меня тянет во мрак. Во тьму. К убийце. К чудовищу. К моему палачу.
Меня тянет на свет. Прочь отсюда. Бежать, не чувствуя ног. Рваться на волю. Выгрызать свободу любой ценой. Погибать, подыхать, загибаться в дичайших муках. Только не падать ниц, не сдаваться. Спастись.
Я разрываюсь.
Разбиваюсь.
— Выдержишь, — чеканит барон. — У тебя же мертвая хватка. Вон сколько заглотила. Даже рот треснул.
Последняя фраза добивает окончательно, оказывает эффект, подобный удару кнута, вынуждает подскочить на месте, дернуться и вжаться в спинку кровати.
Валленберга забавляет моя реакция.
Он хохочет. Абсолютно искренне. Наслаждается сложившейся ситуацией. Упивается моментом в полной мере. Смакует точно излюбленный десерт.
— А я бы оставил на тебе эти шрамы, — вдруг заключает без тени насмешки. — Пусть бы все знали, какой у меня огромный хрен.
— Ну и выражения у вас, — невольно кривлюсь. — Откуда только слов набрались.
— А что? — хмыкает.
