У меня так одуряюще громко стучало во всех критическим зонах, что пришлось цепенеть, чтобы хоть как-то притупить нарастающий приступ.
– Мне хуево, – ударил словами, заставив мои легкие сдуться, внутренности затрястись, а пальцы ног поджаться. – Весь этот год – ебаный ад, – добил, потирая переносицу, будто пытаясь стереть что-то. – Ломает. Жить не могу. Ты мне нужна. Не просто как мать моего сына. Полностью. Вся. Хочешь попробовать еще раз?
Говорил без суеты. В своем темпе. Мерно. Будто по протоколу. Но пауз, даже логических, не было.
Из-за этого показалось, что все эти рубленые фразы обрушились одномоментно. Замешкалась лишь потому, что из-за эмоционального перегруза понадобилось время, чтобы все их догнать.
– Конечно, – уронила, хватая воздух. Горло жгло. Но я не останавливалась. Продолжала. – Конечно, Руслан. Давай попробуем. И все получится, – заверила с мягкой, но явно дрожащей улыбкой.
Вторая сигарета ушла в утиль. Вспухнув, полетела во двор.
А Чернов…
Он рванул ко мне. Рванул, вклинился между моих ног, придавил бедра ладонями и застыл.
– У меня руки как наждачка, – хрипнул, раскатывая таким голодным взглядом, что вся имеющаяся в моем теле кровь тотчас вскипела. – Лучше мне тебя не трогать. Пока.
Я снова улыбнулась. И вместе с тем шумно выдохнула – было похоже на смешок.
– Кому лучше, Руслан? – спросила тихо. Накрывая его руки своими, протянула чуть выше. Его глаза в тот же миг забегали, словно внутри поломка каких-то систем началась. Бедра, талия, грудь, лицо – жадно охватывал.
– Так, кому лучше, Руслан? – шепнула, едва столкнулись взглядами. – Я мечтала о твоих прикосновениях тот же год.
– Лапы, сука, все в рубцах да мозолях… – вытянул с режущими нотами, убеждая меня в пагубности зреющего помимо нашей воли желания.
– А душа? – толкнула, понимая, что нужно отвлечь, чтобы перестал зацикливаться.
Чернов помрачнел. Никакая ночь не могла похвастаться такими же черными тенями, какие ложились на лицо моего гордого осетина, когда он воевал с собой.
– Еще хуже.
Сам же обтесывал, – пророкотал на самых низких оборотах, но пробрало, как вы понимаете, до жути сильно.
– И как? – не сдавалась я, упорно пуская его руки вверх по своему телу. – Что там? Что с ней?
А он, словно с реальной дырой в груди, тяжело выдал:
– Люблю. Тебя. До гари.
Три секунды меня раздирало счастья. Три – гордость за Руса, что сумел сказать. И целую вечность – вся кипа спрессовавшихся, неразрывно слипшихся за год переживаний.
Я не хотела плакать.
