Понимала, что мои слезы причинят Чернову еще более сильный дискомфорт. Но… Зрело принимая взгляд, в котором множились выстраданные нами обоими чувства, видела и то, как Рус поджимает и втягивает губы, шумно тянет носом воздух… И не сдержалась. Горячие дорожки сами скользнули по щекам.
Сердце не гарцевало. Отнюдь. Оно выписывало самую кривую кардиограмму в истории человечества.
Но я вынудила себя собраться.
Приглаживая покрытый мурашками затылок Руслана, уверенно и, несмотря на слезы, достаточно ровно отразила:
– Я тоже.
Люблю тебя, Чернов. Всем сердцем.
Глава 82. На 365 мое сердце у тебя
Когда ты ступаешь на тропу войны, тело на автомате становится полем боя. Но, к счастью, все войны рано или поздно заканчиваются. И вот моя выдрессированная намертво держать периметр душа, добровольно сложив оружие, сдалась женщине. Окончательно и бесповоротно.
СВОЯ же. СВОЯ.
До боли. До гари. До тьмы в глазах.
Я исключительно долго глушил себя. Настягивал, не переваривая, по итогу столько, что в один миг девяносто девять процентов моей сущности оказались пропитанными ею.
Под весом этих чувств, едва они, почуяв благодатность почвы, распустились, чуть не рухнул.
Как трогать ее? Как касаться?
Я в шею носом ткнулся, и, мать вашу, защемило, как тварь. Затрясло, сука. Заколотило. От одного запаха внутри развился чертов сепсис.
Застыл, чтобы не раскидало.
Пока меня било дрожью, Милка гладила, «чесала» загривок и без слов тянула «Пруды». Блядь, она меня тупо успокаивала. Осознавал, но больше не ломался. Нуждался.
Плавился. Горел.
Она все еще любила. Не собиралась уходить. Хотела быть со мной. Я это не просто слышал. Я, мать вашу, чувствовал. Шкурой, сука. Нет, нутром, блядь, ловил.
Всю ночь бы так и простоял. В контакте со СВОЕЙ. В соединении, что многим крепче формальных уз. В единстве обнародованной правды.
Но как только система начала сливать ебанувший было по всем маркерам стресс, в рост ушла другая тяга. Тяга любить СВОЮ. До судорог, сука. Всем, что дал Бог. Каждым закаленным нервом. Каждой прокачанной клеткой.
Во всю широту той самой обтесанной в труху души.
Лапы, ясен хуй, нежнее не стали. Но как их держать при себе, если голод так люто вальнул по венам, что в пальцах задергало, будто в плоти завертелись черви? Все внутренняя энергетика – и плюсы, и минусы – тянула меня к ней."
"Вдавил руки Милке в талию, и она поймала перемену. Оборвав размеренное «пение», с шумным вздохом перестроилась. Вскинув голову, заключил, что смотрит с той же мягкостью.
