И все же… в насыщенной синеве зрачков вспыхнули те самые токи, что полосуют небо перед грозой.
Я был мокрым, как после ночи в бреду. Когда вгрызался в СВОЮ взглядом, все линии жгли по оголенному – палило изнутри в аварийном режиме, не сомневался. Но боевые настройки, которые, как известно, уже не сбросить до заводских, схватив разряд, врубили мышечную память.
Надрывные выдохи стали последними сигналами, которыми махнулись, прежде чем я, стремительно рванув вперед, взял пятерней контроль над шеей Милки и, прижавшись губами к ее губам, вскрыл пышущий жаром и несметным блаженством рот.
Действовал, как при штурме, когда зная, что второго захода не представится, без раздумий прешь на верную смерть.
Жадно, сука. Грубо. С ебаным хрипом… Ворвался, блядь, и заякорился.
Не молился – это херово получалось. Но душу слил. Сразу. Без остатка.
СВОЯ же. СВОЯ.
И все то тяжелое, габаритное, вымученное, просоленное тоской – взорвалось, с охуительной силой вывернув мне нутряк.
В ушах зазвенело.
Позвоночник прострелило электричеством. А ползущие по всему телу нервы развело, как разводные. Следом поэтапно накрыло кожу: ледяной коркой, жаром, трескучим на накаленной плоти потом.
А я только вжал Милку крепче.
На инстинктах двигался к эпицентру. Не оттолкнуть. Я бы и мертвый, сука, тот же маршрут проложил.
Вот она – точка. Ее рот. Головокружительная высота. Весь мир к ней стянуло. И похуй на все.
Горячая. Ядреная. Сладкая. Моя.
Я не целовал. Я зачищал, глотая с нее невъебенное желание жить.
Мудрая, мудрая Библиотека. Библиотека же. Никуда от этого не деться, в какой бы она, блядь, отдел не метила. Взрывной волной по мне прошлась. Но и сама, вмиг разбросав свою осознанность, тряслась, захлебывалась, всхлипывала. Тут уж точно никогда не конкурировали. Я вел. Я. Благословляя своей силой ее священную мягкость. Пусть хоть в хлам порвет.
Плечи, грудь – все так вздымалось, что казалось, будто я, как аномальная тварь, порами дышал. Но и ноздрями, тем не менее, валил – аж воздух от перегрева фонил.
По-быстрому накидавшись вкусом СВОЕЙ, ушел в разнос. В угаре качало только так, но я целовал без пауз. Хватит, сука, той, которая длилась год. Дышать ей не давал. Губы вспухли от натиска. Я же захватывал. Я терзал. Меняя угол, крыл как угорелый. Засасывал. Доводил до исступления. Языком – в нее, с нее, по пылающей мякоти. Безумными поцелуями по подбородку, шее, ключице, груди – спускался.
