Тайна моего положения

Домики здесь выглядели хуже, словно время и непогода оставили на них свои безжалостные отметины: облупившаяся краска на ставнях обнажала серое, потрескавшееся дерево, кирпичная кладка местами осыпалась, оголяя ржавую арматуру, а железные водостоки, изъеденные коррозией, напоминали старые шрамы на изможденных лицах. Даже воздух здесь был другим — тяжелым от запаха подгоревшей каши из ближайшей харчевни и дыма из печных труб, где жители пытались сэкономить на угле, сжигая всё, что могло гореть…

Чем ближе я подходила к дому мадам Летиции, тем сильнее сжималось мое сердце от неясного предчувствия.

Уже издалека я заметила клубы дыма, поднимающиеся в небо черными змеями. Тяжелые хлопья сажи, похожие на мотыльков, кружились в воздухе, оседая на мостовой и прохожих. На улице царила суматоха: соседи из ближайших домов, окруженные ценными вещами, которые они вынесли, опасаясь, что огонь перекинется дальше, с сочувствием и страхом смотрели на еще дымившийся, некогда небольшой особняк.

Мадам Летицию я нашла на скамейке у дома напротив. Она сидела, прямая как струна, сжимая в руках маленькую шкатулку — видимо, все, что удалось спасти. Ее седые волосы растрепались, на щеке темнела полоска сажи, но даже в этот момент она сохраняла удивительное достоинство.

— Мадам… — тихо позвала я, присаживаясь рядом.

— Эмилия, — слабо улыбнулась женщина, узнав меня. В ее глазах, обычно таких ясных и живых, застыла растерянность. — Вы принесли мои часы?

— Да, что случилось? — спросила, осторожно коснувшись ее холодной как лед руки.

— Камин… или может свеча, я не знаю, — голос женщины дрожал, а в глазах стояли непролитые слезы. Она судорожно сжимала шкатулку, словно это была последняя ниточка, связывающая ее с прежней жизнью. — Проснулась от дыма, едва успела выбежать…

— Вам есть куда идти? Родные? Друзья? — я невольно поёжилась от порыва холодного ветра, который принес с собой запах гари и пепла.

— Нет, я осталась одна, — в голосе женщины прозвучала та особая горечь, которая бывает у людей, потерявших не просто дом, но последнее пристанище. Ее пальцы нервно теребили кружевной манжет некогда элегантного платья, теперь пропахшего дымом и испачканного сажей.

Я смотрела на эту гордую женщину, сломленную горем.