В ходовой рубке повис вопрос, который пока никто не решался озвучить: «А не изменить ли курс, ведь Северодвинск пока ещё ближе?».
Капитан сам не был уверен в приказе. Похожее чувство растерянности и неопределенности он испытывал, когда красные флаги заменили трехцветными. Или когда офицеры на полном серьезе обсуждали: воевать ли на стороне ГКЧП, если полыхнет. Или когда впервые в жизни вернулся домой без получки в положенный день. Но тогда Красов был бессилен что-то изменить. А сейчас…
Шёпот — предвестник паники.
Экипаж делал своё дело, и делал по обыкновению хорошо.
По ледоколу гуляли домыслы. Одни правдоподобные, другие — откровенно бредовые. Многие из них были связаны с пассажиром. Но вывод почти всегда был один и тот же: «мы все умрем».
Шёпот — предвестник паники, и капитан обязан её пресечь.
— Херово, Иваныч. Такого и в полугодовом запое не случалось. Всё так реально… Духи.
Цепенева едва стащили с пулеметной вышки: хорошо еще, что без пострадавших. Игорь не хотел оставлять уже лет десять как отсутствующее орудие и едва не врезал Паше Ермолаеву.
— Ты полежи. Отдохни. Успокойся. Таблеточку примешь. Мы тебя, для твоей же безопасности, на карантине подержим в изоляторе. Паша через два часа проведает, еды принесет, мне доложит. Только ты не бей его!
Сказать, что обстановка в кают-компании, где Красов собрал экипаж, была нервозная — все равно как сказать, что вода за бортом солёная.
— Море и в обычное время мудаков не любит, а сейчас тем более. Если кто-то чувствует, что нервишки сдают, лучше говорите сразу. От пары дней в изоляторе не умирают. Лед и ночь «Вольге» — что ежу голая жопа, провианта у нас до Севастополя хватит, так что кроме собственных тараканов в башке — объективной опасности нет.
— А что с Платоновым?
Паша Ермолаев встрял на тему своего кумира, и это даже успокаивало. Если человек в стрессовой ситуации не зациклен только на собственной жопе, значит — способен соображать…
— А что с ним будет? В гальюн выпускаем, жрать даём, гитара есть. Довезем до Североморска, а на берегу компетентные люди разберутся.
Однако Ермолаев клонил совсем в другую сторону.
— Эта вся хренотень... Он про такие вещи много пел.
