Тропами вереска

И поперхнулась, закашлялась, потому что вновь обманул демон: в кубке была живая и сладкая кровь…

Но Шайтас уже смеялся, лишь стер с моего лица капли поцелуями и хлопнул в ладоши:

– Отведала гостья угощение, а значит – наша навек!

– Наша… Наша! – подтвердило эхо.

И снова взметнулось пламя и закружила нечисть, а у меня в глазах потемнело, а потом стало так легко, словно превратилась я в тополиный летний пух. Демон подхватил меня и увлек в центр зала, в самую гущу, закружил, обнимая, прижимая к каменному телу, сверкая алыми глазами.

Упиваясь своей властью и целуя мои губы. Перед глазами плыло, в голове стоял туман, и я уже без содрогания смотрела, как скидывают звери одежды, как сплетаются вокруг нас нагие тела. Лишь откинула голову, глядя на плывущие облака.

И Шайтас распахнул свои черные крылья, взмывая вверх со мной на руках.

– Наша, наша навек… – шептало надоедливое эхо, не желая замолкнуть.

Здесь вереск не цветет. Нет его здесь.

Крапива устилает дорожку, а между жгучих листьев таится красный цветок, алеет, манит, словно живой огонь.

А стоит приблизиться – гаснет, прячется в густой траве. И загорается через десяток шагов. Деревья не шумят, стоят тихие и безмолвные, течет по коре густая янтарная смола, словно слезы. В вышине проплывают облака – темные, похожие на грозовые тучи, набухшие и тяжелые от клубящихся внутри молний. И когда они задевают острую иглу башни – лопаются, словно перезрелые плоды, проливаются дождем, и озаряется темное небо огненными вспышками.

– Разве не красиво здесь, Шаисса? – Демон вновь стоит за спиной, обнимает властно.

 – Весь мир у твоих ног. Посмотри!

– Красиво, – равнодушно отзываюсь я.

Шайтас хмурится. Я знаю это, хоть и не вижу. Поднимает голову, и тучи расползаются испуганно, бегут к краю бесконечного неба.

Демон же разворачивает меня к себе, и глаза его горят углями, угрожающе и злобно. А потом он меня целует. Губы его обжигают льдом и дарят забвение, каждый поцелуй отнимает еще кусочек воспоминаний, тепла, любви, души.

Его губы дают плотское наслаждение, а отбирают жизнь, раздвоенный язык ласкает так страстно и умело, что мысли растворяются, а тело оживает. Мы снова парим между небом и землей, между тьмой и тьмой, я – в его руках. Распахнутые черные крылья держат нас в недвижимом воздухе его мира, а Шайтас целует, снова и снова… Уже в который раз.

– Как долго я ждал… Не противься… Не противься, Шаисса. – Он шепчет, укрывая меня крыльями, складывая их куполом над нами.