Теперь у него только два выхода: заставить меня взяться за предложенное им дело или вывести меня из игры. Первый выход, конечно, предпочтительнее: и дело будет сделано, и я повязан намертво, словечка не пророню. Вот он на меня и давит…
Сильно же, однако, давит, — подумал он, — Даже чересчур. Это все равно, что убеждать ребенка не воровать из буфета сахар, пользуясь при этом топором. Вот так, без предисловия, взяли и свернули старику шею. Как-то это чересчур непрофессионально. На что они, интересно знать, рассчитывали? Что я испугаюсь? Вряд ли.
Кстати, если бы они, скажем, просто припугнули Гершковича, избили, что ли, я бы еще подумал. Не согласился бы, конечно, но задумался бы непременно старик, в конце концов, не виноват, что же он за меня страдает? Пришлось бы задуматься. А так — прямо противоположный ожидаемому эффект.
Может быть, они так и хотели? Просто какой-то идиот перестарался. Много ли надо старику? Кости старые, хрупкие, сердце слабое. Ударь чуть посильнее, и все. Или все-таки это кто-то еще? Кто-то, кто ездит на зеленом „москвиче“ самой первой модели? Кто-то, кому я как раз накануне дал адрес и телефон Гершковича? И кто, между прочим, относится к евреям, мягко говоря, с предубеждением.
А еще этот кто-то — бывший десантник, — вспомнил он. — Само по себе это, конечно, ни о чем не говорит. Сломать шею можно и споткнувшись, но все вместе как-то само собой складывается в картинку. Поневоле приходят в голову разные сценарии. Что-нибудь наподобие этого: „Добрый вечер, я от Иллариона. У вас есть старые книги? — Да.
— Сколько стоит эта? — Столько-то. — А эта? — Столько-то. А почему так дорого? — Что же вы хотели, молодой человек? Это вам не колбаса. Ах ты, кровопийца, жидовская морда…“ Ну и так далее. Только что же это он машину свою там бросил? Очухался, испугался и убежал без памяти? Это десантник-то, афганец, кавалер чего-то там, уж не помню, чего именно — Красной Звезды, что ли? Он, что ли, трупа испугался? Или его спугнули?"
"И кто же, интересно, мог его оттуда спугнуть? Убийство, как я понял, произошло не то ночью, не то поздним вечером, так что случайный посетитель исключается: старик закрывался в двадцать один ноль-ноль.
Из чего, между прочим, следует, что какой-нибудь незнакомый старику киллер просто так в лавку попасть не мог — не впустил бы его Гершкович, он был воробей стреляный. Пришлось бы двери ломать. Говорил Мещеряков что-нибудь про двери или нет? А Рябцев? Ничего они про дверь не говорили. Была бы сломана — сказали бы, наверное.
