Он не верил в Бога, но, убедившись предварительно в том, что вокруг нет посторонних глаз, вознес к небу коротенькую благодарственную молитву. Он благодарил Всевышнего за то, что руководивший ночной атакой спецназовец, похоже, совсем не жаждал крови и разрушений. Он хотел лишь умыкнуть у полковника свою бабу, что и сделал с минимумом энергозатрат. Его профессионализм вызывал уважение прапорщик отлично понимал, что, руководи штурмом он сам или кто-нибудь из его бывших коллег и сослуживцев, охрану дачи вырезали бы подчистую или просто забросали бы гранатами, а от дома не оставили бы камня на камне.
Нападавшие явно творили здесь, что хотели, и прапорщик в который уже раз порадовался тому, что хотели они немногого.
— Слава те, господи, — без затей сказал он, глядя в безоблачное небо. — . Надо бы тебе свечку, что ли, поставить. Хороший ты мужик. Понимающий.
Он немного подумал. Молитва получалась какой-то уж чересчур неформальной. Если предположить, что Бог на небе все-таки есть, то такого нарушения субординации он мог и не стерпеть.
Если же его все-таки, согласно уставу, в наличии не имеется, то и молиться некому, и, значит, прапорщик Калищук попусту теряет время, разговаривая с загрязненной отходами промышленного производства атмосферой. Терять время попусту Федор Аристархович не любил, а уж навлекать на себя неудовольствие начальства — и подавно, поэтому, покопавшись в засоренной похабными анекдотами и параграфами Устава Внутренней службы памяти, он неумело перекрестился и сказал самое религиозное из всех известных ему слов:
— Аминь.
У поваленных ворот возились пятеро рядовых. Там скворчала и посвечивала бело-голубым огнем электросварка и громыхали стальные листы: солдаты варили новые ворота взамен изуродованных мебельным фургоном. Ими командовал тщедушный, задерганный и всего, даже собственных солдат боящийся лейтенант с эмблемами военного строителя на погонах. Был он мал ростом, узок в плечах и краснонос видно, что пьяница конченый.
Недаром до сих пор лейтенант, хоть и лет ему, видать, под сорок. Он петухом прыгал вокруг лениво копошащихся рядовых, что-то вопя сорванным голосом, — рядовые спокойно посылали его по матушке, продолжая тянуть волынку. Спешить им было, конечно, некуда, разве что в вонючую свою казарму. Как человек Федор Аристархович их отлично понимал, но, пока ворота не стали куда следует, душа его была не на месте.
