Хотя, конечно, полковнику Северцеву он был обязан многим.
Он невольно вспомнил неожиданно охватившее его чувство леденящего, сковывающего по рукам и ногам ужаса. Такого не было даже тогда, когда у него не раскрылся парашют, и он несколько сот метров камнем падал вниз, пока не вспомнил о запаске. А в тот раз не было никакого парашюта. Был приказ командования, в котором черным по белому была прописана верная смерть от чеченской пули.
Он не мог сказать ни тогда, ни сейчас, откуда взялась такая твердая уверенность в том, что его непременно убьют.
Он просто знал это, знал наверняка, как и то, что жена, крашенная в платиновый цвет стерва Машка со своей роскошной задницей не будет долго горевать о погибшем герое и двое детей ее не остановят. Знающие люди подсказали: запишись на прием к Северцеву, объясни ситуацию детки, мол, то да се, мать-старуха… ну, а дальше по обстановке. Только учти, он дорого берет.
Так он и поступил. Пришлось продать новенький «москвич» и выскрести до дна все Машкины заначки — скандал был на весь дом, но широкий офицерский ремень, как всегда, решил дело.
Северцев оказался мужиком понятливым: Калищук не успел произнести и половину заготовленной речи, а полковник уже встал из-за стола, выдвинув пустой ящик, и отошел к окну полюбоваться пейзажем. Вдоволь насмотревшись, он вернулся за стол, проверил, не появилось ли чего в ящике, пересчитал то, что там, оказывается, и в самом деле появилось, кивнул и пообещал, что вопрос будет решен в течение суток. А потом предложил возглавить службу охраны у него на даче: там, мол, бывают весьма большие люди и даже иностранные делегации, и нужен серьезный человек, а главное — заслуживающий полного доверия.
Так и началось. Машка быстро притихла, потому как Федя взамен проданного отечественного драндулета вскорости приобрел лаково сверкающий джип и деньги приносил домой совсем не прапорщицкие и, коли уж на то пошло, так, пожалуй, даже и не генеральские. Стерва или не стерва, а была Машка по-своему очень даже не глупа, так что в доме воцарились армейский порядок и культ горячо любимого кормильца-мужа, что и требовалось доказать.
Задницу свою и прочие разные прелести она теперь подставляла без всегдашних ядовитых комментариев и по первому требованию. А когда требование не поступало, то, опять же, не лезла в глаза и тихо занималась своими делами — перекрашивала по сотому разу ногти на руках и на ногах и трепалась по телефону, попутно нанося значительный урон мировым запасам шоколада и спиртных напитков.
